Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

рододендрон Михаила Голубева Приэльбрусь

Выставка редких материалов по истории Ингушетии Берснако Газикова 2015

Всегда рада поделиться впечатлениями от выставки,  которую ежегодно проводит известный краевед Берснако Газиков в музее краеведениея республики Ингушетия им.Т.Мальсагова. На фото Берснако Газиков:


Collapse )
Баркал (спасибо)!
рододендрон Михаила Голубева Приэльбрусь

Кавказская Туземная конная дивизия (Дикая дивизия) - 100 летие (НИИ им.Ч.Ахриева (г.Магас)

22 октября В Ингушском Научно - Исследовательском институте гуманитарных наук начала работу Муждународная научно-практическая конференция "Россия и Кавказ в первой мировой войне 1914-1918 гг. : основные военные кампании, геополитические и социокультурные итоги".
Сегодня второй день конференции. Всё очень интересно. Среди участников: представили Азербайджана, Дагестана, Краснодарского края, Чечни, Москвы. Объявлен перерыв на обед - успела загрузить часть фотографий.  Приятного просмотра! Комментарий - потом.
100_6962
Работники национальной библиотеки подготовили выставку материалов о "Дикой дивизии":
Collapse )
рододендрон Михаила Голубева Приэльбрусь

115 лет со дня рождения Орцо Артагановича Мальсагова

17 апреля в Национальной библиотеке РИ прошла конференция, посвященная памяти Орцхо Артагановича Мальсагова,  выдающегося ингушского просветителя XX  века. Он сын Артагана Мальсагова – участника русско-турецкой войны; трое  сыновей которого: Сосырко, Орцхо и Ахмед – участники Первой мировой войны; четвертый сын, Арсамак – выпускник Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Орцхо - родной брат того самого Созерко Мальсагова, совершившего в составе группы из пяти человек беспрецедентный побег с Соловков.
Орцхо закончил с отличием  Воронежскую военную гимназию, Петербургского Михайловского артиллерийского училища, офицер 77 артиллерийского ингушского полка. Орцхо Мальсагов воевал на фронтах Первой мировой войны, после революции  вернулся на родину и принял активное участие в революционном движении и Гражданской войне на Северном Кавказе. В 1918 году на съезде ингушского народа в крепости Назрань он был избран военным комиссаром Ингушетии, принимал активное участие в организации красных партизанских частей, артиллерийских, пулеметных команд,  руководил боями против контрреволюции, где был тяжело ранен. 
В анкете бывшего офицера царской армии на вопрос, к какому роду деятельности более склонен, Орцхо Мальсагов ответил: к народному образованию.
          Дальнейшая его жизнь была отдана просветительской деятельности. В 1929 году Орцхо Мальсагов заканчивает Северо-Кавказский педагогический институт, а в 1933 году  аспирантуру. Среди просветителей начала прошлого столетия О. Мальсагову принадлежит особая роль в организации театрального искусства. В 1930 году он собирает первый Ингушский  любительский драмтеатр, на основе которого вскоре образуется профессиональный театр.
На фото внизу Мальсаговы (две дочери Орцхо - Марета и Зара, внучатые племянники - Мальсагов Заурбек Арсамакович, Озиев Магомед Русланович, крайний справа - внук Созерко  Артагановича Мальсагова - Льянов Сафар Султанович):


Айшат Магометовна Мальсагова (Чахкиева), жена Ахмеда Орцхоевича. Несмотря на сложности военного времени в Грозном, она сумела сохранить семейный архив с уникальными документами:
Collapse )
рододендрон Михаила Голубева Приэльбрусь

Пусть будут "белыми облака"! ("На такие факты - контрафакты!")

             Мне хотелось бы донести до всех ещё одну историю периода спецпереселения, полную трагизма, – судьбы ингушского мальчика из хутора «Синий камень» (сиин къер). О ней поведал Х.- Б.Арапиев в «Книге памяти моей» (Записки спецпереселенца), опубликованной в журнале «Литературная Ингушетия», № 1, 1997 г. Очерк так и называется «Синий камень». Только человек, пропустивший «через себя» все тяготы, может так написать. Всё очень достоверно, образно, щемящее душу…

«Стрелки часов уже давно ведут отсчет нового дня... Причина бессонницы не стихия, хотя состояние ... души схоже с бурей, а горькая судьба ещё одной жертвы выселения ингушей, о которой мне поведала незнакомая женщина с Украины ... Х.- Б.Арапиев.

              «Медленно, сменяя друг друга, то ослепительно белые, то сине-черные, грозовые», плывут над торжественно-величавыми холмами Алханчуртской долины облака. «И так из года в год, из века в век. Вечные странники, ...будто глухонемые, безучастно уходят в даль».
          «Среди обычной райисполкомовской почты я сразу обратил внимание на этот нераспечатанный конверт, на котором после адреса была сделана крупными буквами приписка «ЛИЧНО». С чувством какой-то тревоги вскрыл этот конверт». Дальнейший рассказ принадлежит автору письма. Обращаясь, как и принято, к руководящему лицу строго официально, она пишет: «Товарищ председатель Назрановского райисполкома, ... Я знаю, у Вас работы много и бумаг к Вам поступает немало. Но моя просьба необычная, можно сказать последняя в моей жизни, а потому прошу Вас: прочтите это письмо до конца и сделайте все, что сможете».
            Далее, Оксана, автор письма, начав с описания своей непростой судьбы, поведала трагическую историю, имевшую место на хуторе «Синий камень» после выселения ингушей в Казахстан.
            Из ее письма известно, что до войны семья проживала в Запорожье, отец умер во время голода на Украине, когда ей было всего два года. Мать вынуждена была «пойти по миру». Собирая милостыню, она ходила из города в город, из села в село, пока не оказалась на Северном Кавказе, где два года прожила в приютившей их ингушской семье. По рассказам матери, только благодаря этой семье они тогда остались живы.
Вернулась мать Оксаны в Донецк по просьбе брата, устроилась работать на шахту, жила с семьей в общежитии. Война, тяжким бременем обрушившаяся на страну, внесла свои коррективы в жизнь. На её долю выпала жизнь в оккупации, а после по предложению НКВД - переселение на Кавказ, где, как было обещано, они будут «жить в собственном доме, помогут с домашним имуществом, скотиной».
           После визита офицера 20 февраля 1944 года мать Оксаны рассчиталась на работе и вечером 23 февраля люди из НКВД предложили выехать утренним поездом на Грозный. В вагоне, в котором ехала семья Мельниченко, оказалось двенадцать семей переселенцев. 25 февраля семьи эти были встречены военными и направлены по месту жительства. Оксану с матерью поселили на хуторе с красивым названием «Синий хутор».
Прошло много лет, а Оксане Мельниченко не забыть картины, представшей перед ее взором: «Кругом безлюдно, лишь скотина бродила по улицам, а во дворах куры, индейки. Ни из одной трубы над крышами дым не шел. Все было брошено, оставлено, как будто люди бежали отсюда, спасаясь от чего-то ужасного».
         Оксана пишет: «Зато солдат здесь было больше, чем на войне. Во всяком случае, когда освободили наш город от немцев, военных я там видела намного меньше. На вопрос мамы, куда девались жившие здесь люди, солдат ответил, что их выслали на Север».
            Еще более безрадостной оказалась картина, которую семья Оксаны Мельниченко увидела на хуторе, оказавшимся колхозной фермой: «В комнатах все было разбросано. На полу лежала шерсть из матрацев, перья из подушек. ... На железной печке в сковородке лежал обгоревший кукурузный хлеб - чурек. На столе - две кружки с застывшим калмыцким чаем и кусок овечьего сыра, тоже замерзший. ... Кошары разрывались от криков овец и ягнят».
          Оксана помнит, как один из военных, осматривавший дом, забрал кинжал с узеньким ремешком, отделанный серебряной чеканкой.
          Из ее памяти не стирается образ мальчика, которого они обнаружили в скирде соломы уже умирающего. Занесли в дом, отогрели, долго боролись за жизнь его жизнь без лекарств и врачей. Но ветфельдшер тоже врач, и она сумела выходить мальчика. Случайно оставшийся живой на родине, только среди незнакомых ему чужих людей, языка которых он не знал, мальчик не разговаривал. Оксана пишет: «Ни разу не произнес он ни одного слова. Даже в бреду мы не слышали от него ни звука. Русского языка он, конечно, не знал. То ли тяжелая болезнь или испуг отняли у него речь, то ли от рождения был немой. Мы так и не узнали».
         Чувство одиночества и тоски по близким ему людям - матери, отцу, братьям, сестрам - не оставляли мальчика и тогда, когда он выздоровел. «Мальчик был очень сообразительный, красивый. На его худеньком, смуглом лице особенно выделялись карие глаза. Они всегда были у него не по-детски грустны и задумчивы. Только на улице в окружении собак, ягнят и особенно рядом с длинноногим гнедым жеребенком, который ходил за ним, как привязанный, мальчик менялся, - он улыбался, играл, его губы что-то беззвучно произносили. Но стоило ему переступить порог дома, тоска заполняла его глаза».
       В мельчайших подробностях передает Оксана мысли, тревожившее ее тогда. Помнит, как мучились, не зная, что делать с мальчиком, которого мать назвала Пастушком. Первой мыслью было желание отвезти в милицию, чтобы отправить к родителям, от которых не было никаких вестей, хотя надеялись, что отец или мать дадут о себе знать. Но от этой мысли пришлось отказаться, так как Ахмед, кумык по национальности, который был прислан на хутор в качестве чабана, рассказал, что таких детей, как Пастушок, потерявшихся в период депортации народа, очень много, их собирают и отправляют в детские дома, где им дают русские фамилии и имена.
        Никакие старания «приручить» мальчика, отогреть его душу, заставить улыбнуться - ни к чему не приводили. Поднявшись на гору, он мог сидеть часами, глядя на дорогу, вечерами, когда он возвращался домой, его видели заплаканным, утомленным. В его глазах было столько тоски, что в них больно и тяжело смотреть. Если Оксану, ее мать и чабана Ахмеда он не боялся, то при звуке приближающейся автомашины, приезде гостей или кого-либо из посторонних - Пастушок исчезал и появлялся только тогда, когда оставались Оксана и ее мать.
            Может и к счастью Пастушка, но на несчастье и по вине Оксаны, мальчик гибнет. Невозможно читать без слез о смерти мальчика, который сознательно её принял, иначе для чего надо было ему привязывать веревкой ружье Ахмеда к столу, стоявшему в центре комнаты. Курок ружья и ручку двери с внутренней стороны он соединил бинтом: стоило открыть дверь, и ружье должно было выстрелить. Приставив этот ствол к своей груди, Пастушок ждал этого выстрела. На свое несчастье, дверь открыла Оксана.
         Так, мальчик, разлученный со своими родными, сознательно принял смерть, выбрав из всех зол самое лучшее. Что ждало его впереди? Детдом, где он был бы никем. Да еще и люди, которые его подобрали, вылечили, пострадали бы за укрывательство ингушского мальчика.
             «... Над торжественно-величавыми холмами Алханчуртской долины сегодня парит стайка белых облаков. Я смотрю на них уже иными глазами. Теперь я знаю, они не слепы и не глухи и к мукам землян не равнодушны. Мне кажется, облака, как и люди, рождаются светлыми, чистыми и, лишь побродив по свету, став немыми свидетелями человеческого зла, темнеют и, когда им становится невмоготу, проливают на нас свои обильные слезы. Сегодня над Алханчуртом облака пока белые».


 



 
рододендрон Михаила Голубева Приэльбрусь

"На такие факты - контрафакты!"

Магомед Джургаев
КРУГИ АДА
Документальная повесть
НАС НАШИМ ЖЕ ШТЫКОМ...
(Продолжение)

«…но всплески благородства, чистого, как родниковая вода, тоже были»

 Я, (mirtamalh), в качестве эпиграфа к продолжению взяла строчки автора - Магомеда Джургаева. Скажу откровенно, восхищают мужество и благородство людей, испытавших на себе все ужасы сталинских лагерей и страшного кошмара того времени, но НЕ ОЗЛОБИВШИХСЯ, НЕ ПОТЕРЯВШИХ РАЗУМ И СПОСОБНЫХ СКВОЗЬ СТЕНУ ЗЛА ДОНЕСТИ ДО НАС ЭТИ «ВСПЛЕСКИ БЛАГОРОДСТВА»


 
ЭШЕЛОНЫ ТУДА

           Аргунское ущелье — этот кровеносный сосуд горной Чечни — буквально в один день превратился в кровоточащую рану. Гул колонн машин, заунывно скрипящих бричек, протяжные, холодящие душу и леденящие кровь вопли женщин, пронзительные крики детей, сводящий с ума вой собак и рев окота, проклятья людей, стрельба — вот жуткая картина того судного дня, до сих пор во всех своих ужасных подробностях стоящая перед моими глазам. К тому же, густо повалил снег и, пробившись на землю сквозь плотный дымный чад, затянувший все ущелье, падал он на людей черными хлопьями.
         Я видел, как мужчины сжимали кулаки, как они седели на глазах. Видел, как некоторые из них бросались - на штыки, а штыки сбрасывали их в бездонную пропасть. Туда же летели брички с людьми, а вослед им раздавались автоматные очереди. Слышал в толпе рассказы, как в селении Нашхой (Хайбах - mirtamalh) непокорных горцев в количестве 600 человек загнали в сарай, который облили бензином и подожгли (спустя много лет на этом месте найдут сотни черепов)». Слышал, что мужчины, вырвавшись из оцепления, взбирались под градом пуль по кручам и уходили к ледникам. За ними тут же снаряжались подразделения для проведения «карпатских» операций. А навстречу ехали «студебеккеры», полуторки, брички с автоматчиками — им предстояло сселить чеченцев из самых недоступных аулов.
         О, как именно этих войск сейчас недоставало там, в Карпатах, где в это время развернулись кровопролитные бои — наши повсеместно перешли в наступление, оставив за собой восстановленную Государственную границу. Но кому-то, видимо, было важней бросить так нужные там войска именно сюда, чтобы превратить кровеносный сосуд собственного организма в кровоточащую рану.
        Выбравшись из ущелья, я повернул в сторону села Алхазурово. На подходе к нему меня остановили. Село было оцеплено. Придирчиво проверили документы. Старший лейтенант внутренних войск заметил у меня кобуру с револьвером. Он отскочил, привычным движением загнал патрон в патронник и навел на меня автомат:
          — Ах ты, гад, фашистский прихвостень! Еще при оружии, зверь несчастный! — Его глаза налились кровью, лицо побагровело, казалось, он сошел с ума или находится на грани этого. Мы оба - были молоды, оба горячи, оба убежденные в своей правоте. Он и я одинаково горячо любили свою Родину, а вот, поди ж ты, оказались ненавистными друг другу. Должно быть, сильно обработали старшего лейтенанта, прежде чем включить в эту гнусную, на мой взгляд, и благородную, на его взгляд, операцию. Наверное, несколько секунд, не больше, стояли мы с наведенным друг на друга оружием (сам не помню, когда успел выхватить из кобуры наган), с пальцами на спусковых крючках. Вдруг слышу, словно из небытия, крик: «Стойте! Что вы делаете, охламоны? Оружие прочь!» Из небольшого ложка к нам бежал рослый мужчина в белом полушубке с капитанскими погонами. Он почему-то бежал ко мне. Почему?
            Много омерзительного, унижающего человеческое достоинство довелось увидеть за предшествующие два дня, но всплески благородства, чистого, как родниковая вода, тоже были. Достаточно вспомнить лейтенанта — энкавэдэшника в Чеберлое.
              Что ждать от этого, бегущего ко мне, капитана? Он в несколько прыжков очутился возле меня и... прикрыл своим телом на случай, если лейтенант вздумает стрелять. Но тот, судя по его перекошенному лицу и очумелым глазам, мог разрядить автомат и в самого капитана, за могучим телом которого я попросту не был виден. Солдаты, стоявшие вокруг, со смешанным чувством смотрели на эту сценку.
               — Лейтенант! Я приказываю — оружие на землю! — вскричал капитан громовым голосом. — Мы солдаты, а не убийцы, запомните это!
            Тот нехотя отвел автомат в сторону, остервенело разрядил его в воздух и швырнул на снег, а сам упал и начал корчиться, рыдать. Солдаты, опустив глаза, уныло стали расходиться. Уверен, что все они получили урок нравственности на будущее.
             А капитан дружески похлопал меня по плечу и сказал: «Пойдем, провожу». Он меня довел до околицы села, а по пути рассказал: «Встретил здесь офицера из ваших, из чеченцев. Довелось с ним воевать. Оба мы получили ранения, лежали в одном госпитале. Его по излечении поощрили краткосрочным отпуском на родину, а меня перевели во внутренние войска. Никогда не думал, что встречусь с ним здесь. Но, увидев меня среди оцепления, он даже и не ответил на мое приветствие. А когда в ответ на свое возмущение царящим произволом он получил от майора удар саблей плашмя, мой фронтовой товарищ молча сорвал свои офицерские погоны и вместе с наградами бросил их в горящий костер. Но на мой крик: «Не делай этого!» — он даже не повернул головы в мою сторону. Не знаю, чем я виноват перед ним, перед вами? Я ведь вынужден выполнять приказ командования. Верьте, вас несправедливо обвинили, вас реабилитируют».
            Сейчас, по прошествии многих лет я отдаю дань благородству этого капитана с простым русским лицом. Я благодарен ему, что он прикрыл меня собственным телом в ту опасную минуту, а ведь лейтенант-маньяк ни за понюх табаку мог изрешетить и его. Я также отдаю дань тому офицеру — чеченцу (если мне не изменяет память, капитан назвал его Лукмановым), выразившему в трагическую для народа минуту протест именно таким образом. Может быть, еще есть свидетели той сцены, хотелось бы, чтобы они дополнили её подробностями. Ведь поступок Лукманова — это и подвиг. Жив ли он?
            Очень хочется узнать и судьбу женщины из Саоди-хутора (ныне село Комсомольское). О ней рассказал мне бывший партийный и советский работник Шамсаев (его уже давно нет в живых), с которым я встретился в тот день по пути в Урус-Мартан. Вот этот рассказ: «Мы с Нуркманом Мунаевым (ныне пенсионер, после восстановления республики он работал председателем райисполкома и первым секретарем Урус-Мартановского райкома партии) в тот день были на ловзаре (свадебном гулянии). Именно там и окружили нас «белые полушубки», как прозвали солдат войск НКВД. Заставили поднять руки, после чего сообщили о выселении. Затем нас построили в колонны. Неожиданно мы увидели кровавый след, тянувшийся по снегу за сарай. Вместе с Мунаевым вышли из колонны и пошли по снегу за сарай. За сараем увидели женщину с вспоротым животом. Как только она заметила нас, то закричала: «Не подходите! Я не могу укрыть свои стыдные места». После, рискуя многим, мы настояли, чтобы эту женщину подобрали. Ее вскоре увезли в повозке».
           Жива ли она, эта благородная мадонна?
В такой трудный для нее момент она прежде всего заботилась о своей нравственности! Какое же это было кощунство, объявить врагами народа того чеберлоевокого офицера-отпускника, офицера Лукманова (буду его так называть, пока не отыщутся свидетели его мужественного поступка), ту женщину на снегу, меня, тысячи других, глубоко порядочных и горячо любящих свою Отчизну людей! Какое же это было святотатство натравить на невинный народ таких чистых душой людей, как тот русский лейтенант, покончивший с собой в Чеберлое, как капитан, прикрывший меня собственным телом возле Алхазурово. И ведь таких людей в воинских частях, занятых выселением, были тысячи.
             Какой, однако, дьявольской бесчеловечностью обладали те, кто этих высоконравственных людей свел в этой драме: облив грязью одних и запачкав их безвинной кровью других. Этой дьявольской бесчеловечностью обладали Сталин, Берия и их приспешники. Нет им оправдания и никогда не будет, пока будет жив хоть один истинно советский человек.
                                                                      * * *
                Урус-Мартан было не узнать. Некогда чинное, спокойное и безмятежное село, напоминавшее полную чашу, теперь буквально разворошили. Из пустующих дворов раздавалось мычание недоенных коров, протяжный вой оставшихся без хозяев собак, жалобное блеяние овец, кудахтанье кур. Над селом плавал пух от вспоротых подушек (кто и что в них искал?). Зашел к себе домой, где перед командировкой в Чеберлоевский район я оставил жену и четверых малышей. Ни души! Все вещи па месте, а семьи нет. Щемящая тоска сковала сердце. Хоть стреляйся!
               Задаю себе горький вопрос: «Как дальше быть тебе, следователю особо важным делам, в такой ужасной обстановке?» Долго метался из угла в угол, натыкаясь на вещи своих детей—Бунчука, Алхазура, Алика, Мадины. Ворвавшийся в комнату ветер поднял с пола бумаги. Один листок взлетел на стол. На нем были оттиски сразу четырех ручонок (на маленьком листке уместились, и его я по сей день храню), они, эти ручонки, как бы звали меня в дорогу. Аккуратно свернул я листок и положил в карман возле сердца. Теперь я знал что делать — искать семью.
               В комендатуре Урус-Мартана меня бесцеремонно разоружили и дали пропуск до станции Закан, где формировался эшелон из последних семей урус-мартановцев. По пути туда пришлось пересечь несколько селений — все тот же вой, плач, гвалт, стрельба. Обратил внимание, что при всех войсковых полевых кухнях грудились гурты скота и овец. Очень вкусно пахло вокруг них.
            «Слава богу, добро хоть не пропадет, — подумал я. — Пусть хоть солдаты вдоволь за многие годы войны свежего мяса наедятся». А у самого уже который день сосало под ложечкой — голод начинал давать о себе знать. Сколько дней не ел...
             На путях Закана под парами стояло несколько эшелонов с вагонами-скотовозами. Невообразимый шум, сутолока, хаос, кто-то надсадно и беспрестанно зовет кого-то, одних солдаты впихивают в вагоны, других — вытаскивают. Туда-сюда описывают дуги узлы с вещами, они развязываются, их содержимое падает, но подобрать времени не дают. Всех торопят, все торопятся.                
             И только в вагонах, стоящих особняком, все чинно и спокойно, как в часовом механизме. Туда и обратно без спешки и суеты снуют офицеры. Это — особые вагоны, правительственные. А мимо них в душных, задраенных наглухо вагонах везут на верную смерть тысячи и тысячи людей: стариков, женщин, детей, покалеченных на войне мужчин, они стонут и плачут, молятся и поют религиозные песни. Но из окон фешенебельных особняков на колесах иногда разве что бросит в сторону уходящих эшелонов равнодушный взгляд кто-либо из генералов.
             — Магомед, Магомед! вдруг слышу я. — Скорей сюда! Кто меня узнал в этой кутерьме? Оглядываюсь. Слышу снова зовут. Наконец узнаю — это Абдулла Бекмурзаев, житель Урус-Мартана.                  
              — Прыгай, скорей, — протягивает он мне руку. — Сейчас трогаемся.
              В скотовозе с наспех сволоченными нарами был тяжелый спертый воздух. Здесь находились семьи самого Абдуллы и трех его братьев, а также целая орава таких, как я, оторвавшихся от своих.
         
                                                   
(продолжение следует)